inga_luba (inga_luba) wrote,
inga_luba
inga_luba

Евтушенко - 80 !

Евгений Евтушенко - о Боге, водке и звонке Брежнева

Сегодня исполняется 80 лет легендарному поэтуу 

 

Сегодня исполняется 80 лет поэту Евгению Евтушенко. Писатель Михаил Веллер поговорил с властителем дум шестидесятых о том, что видит и чувствует он сегодня, какие трагические и лирические истории юности вспоминает. И любезно предоставил запись беседы «Комсомольской правде».

«Если общество предоставляет привилегии, их нужно свести до минимума»

Михаил ВЕЛЛЕР: - В далекие шестидесятые на картошке мы, первокурсники Ленинградского университета, пели этакую песенку городского фольклора:

По ночной Москве идет девчонка,

каблуками цок-цок-цок,

а навстречу ей идет сторонкой

незнакомый паренек.

И дальше следует сцена уличного знакомства, завязывание разговора - он ей говорит:

Каких поэтов вы любите читать стихи?

А она ему в ответ на это:

Евтушенко - мой дружок.

Вот насколько вы были в славе и на слуху. Четкая семантическая пара: фрукт - яблоко, лайнер - серебристый, поэт - Пушкин, современный поэт - Евтушенко. Ни в коем случае никого не хочу принижать, гремели имена поколения, были гениальные поэты - но Евтушенко звучал номером первым. Скажите, каково это - чувствовать себя поэтом, прославленным в стране, как, в общем, при жизни ни один до вас? Я ведь помню вашу фразу о завистниках уже девяностых годов к шестидесятникам: «Это зависть уксуса к шампанскому!»

Писатель Михаил Веллер - большой поклонник Евтушенко.
Писатель Михаил Веллер - большой поклонник Евтушенко.

Евгений ЕВТУШЕНКО: - Вы знаете, Миша, можно воспринять мои слова, конечно, как лицемерие или кокетство, но даю вам честное слово, вот как на духу, - не до того мне. Да некогда думать о дребедени, блеске или чем там еще, настолько я делаю себя занятым человеком, набиваю свой день до отказа другими делами, нужными, совершенно разными вещами. Я хорошо сплю без снотворного, потому что я всегда отрабатываю весь свой день до конца - не отрабатываю, а живу этот день до конца, проживаю его, любой!

Но, безусловно, когда я слышу, что вот все-таки поэтам - или иным прославленным людям, таким талантливым людям, как вы, - простительно то или другое, я всегда категорически против этого. Мне очень не нравится поведение некоторых наших попсовых временных звезд, когда они хвастаются, показывают свои перстни, рассказывают, кто им подарил машины, строят себе какие-то дворцы. Понимаете, мне это глубоко чуждо. Они вообще считают, что им позволено что-то другое, нежели всем. Их ведь даже милиционеры останавливают подобострастно-уважительно: как же, знаменитый человек. А в этот момент это человек, нарушивший закон, и все тут! А он убежден, что ему-то можно.

Человек не должен сам себе давать какие-то привилегии. Если даже общество невольно, из уважения, ему их предоставляет - он должен их свести до минимума. Вот я так считаю. И так себя веду, и так живу. У меня просто нет времени рассуждать о собственной знаменитости. Я знаю, сколько у меня еще работы. Мне нужно, если по-честному, 20 лет прожить еще, чтобы написать и сделать все, что я задумал. Минимум. А потом уж я не знаю: мне Бог поможет, услышит мои молитвы?.. На которые у меня тоже, между прочим, не бывает времени. И знаете, если бы отпущенные будущие 19 лет уже прошли - так я бы еще поторговался, может быть!..

 

«Мы часто не замечаем, какой все-таки путь прошли вперед»

М. В.: - В «Юности» года 57-го была подборка ваших стихов, после которой Евтушенко стал фигурой знаковой. Страна прочитала мгновенно ставшее знаменитым «Ты спрашивала шепотом: «А что потом, а что потом?» Постель была расстелена, и ты была растеряна». Стихи эти всех тогда ошарашили. К этому мы не привыкли. Учитывая те времена - и что же, вам за это ничего не было?

Е. Е.: - Вы понимаете, когда меня упрекали там в чем-то, нападали на меня люди неталантливые или просто забюрократизированные, ведь дубовые просто встречаются люди, которых ничем вообще не прошибешь, - я это вообще-то игнорировал. Но бывало, знаете, что и хорошие критики, люди, которых я уважал за их знание и понимание поэзии, вот тоже иногда считали это вызывающим. Потому что это вслух в поэзии говорилось в первый раз. Не привыкли.

Евгений Евтушенко с женой Марией и сыновьями Евгением и Дмитрием.
Евгений Евтушенко с женой Марией и сыновьями Евгением и Дмитрием.

Вот, например, у меня было такое стихотворение, от которого я и сейчас не только не отказываюсь - я его перепечатываю все время да и с огромным удовольствием читаю. И продолжаю испытывать то же самое чувство, что было в нем. Это был 54-й год, когда я написал такое стихотворение:

Я разный - я натруженный и праздный.

Я целе- и нецелесообразный.

Я весь несовместимый, неудобный,

Застенчивый и наглый, злой и добрый.

Я так люблю, чтоб все перемежалось!

И столько всякого во мне перемешалось:

От запада и до востока…

И вот дальше шло тогда звучавшее страшно, во времена, когда главным героем был пограничник Карацупа:

Границы мне мешают... Мне неловко

Не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка.

Хочу шататься, сколько надо, Лондоном,

Со всеми говорить - пускай на ломаном.

Мальчишкой, на автобусе повисшим,

Хочу проехать утренним Парижем!

Понимаете, у нашего детства, отрочества - у нас украли вообще все остальное, что есть на земном шаре. Все это было за железным занавесом. И во мне осталась эта жадность к познанию мира, которая никогда не противоречила такой же жадности во мне к познанию собственной страны, они соединялись воедино. Я всегда смотрел на вещи так: когда шар земной возник, на нем не было никаких границ. Это высшим замыслом Творца не было предусмотрено. Практически все границы являются шрамами от каких-то войн, чаще всего бессмысленных и всегда жестоких. Потому что даже справедливые войны, к сожалению, бывают жестоки. И у меня было какое-то чувство неестественности, что за этими «границами» у нас все отобрано.

Евгений Евтушенко со второй женой Галиной Сокол-Лукониной в  аэропорту Парижа. 1966 год.
Евгений Евтушенко со второй женой Галиной Сокол-Лукониной в аэропорту Парижа. 1966 год.

Я это компенсировал книжками. Меня не пускали за границу - но к 14 годам я прочел в основном всю переведенную западную классику. И не за счет незнания русской классики. Я очень много читал. Я страшным остаюсь книгочеем до сих пор. Я когда попал за границу и стал ее для себя открывать - мне все время казалось, что я уже здесь был. Потому что человек узнает душу стран через их книги, через классику. Книги - это тоже общение с мировой культурой.

Больше всего на свете я ненавидел всю жизнь, это было мучительное чувство, что я не могу поехать. Вот если захочу - поехать. Не только я, а вообще все не могут поехать - в тот же самый Париж и куда угодно. А вот - получилось. Сейчас, при всех недостатках и ужасах нашей жизни, от которых болит душа, мы часто не замечаем, какой все-таки путь прошли вперед. И не помним, какой вклад внесло поколение шестидесятников. Я горжусь, что принадлежу к этому поколению.

«Мы не были результатом «оттепели», мы ее выдышали своими голосами»

М. В.: - Вашему поколению выпало скудное тяжелое детство и бедная нелегкая юность. И позднее некоторым из вас - талантливым, упорным, работящим, энергичным - это было компенсировано. И судьбой выпало, и самими протаранено, и карта была сдана: возможность полностью реализовать себя, делать свое, и - слава. Удача, деньги. Вы все - дети «оттепели». В каком году впервые Евгения Евтушенко, знаменитого и молодого поэта со станции Зима, выпустили из Советского Союза, из-за железного занавеса, за границу?

Е. Е.: - Вообще существовало такое выражение - «поколение «оттепели». Не сочтите за самомнение, я говорю не только о себе. Сейчас почти никого из наших писателей не осталось. Такие замечательные люди, талантливые. Я говорю сейчас за них всех. Мы (я говорю уже «мы») были не результатом «оттепели» или детьми ее, а мы ее выдышали своими молодыми голосами. И мы не были детьми XX съезда, потому что стихо­творение, которое я вам сейчас читал: «Границы мне мешают, мне неловко не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка», - я написал до XX съезда за два года. И моя поэма «Зима» - я начал писать ее сразу в 53-м году, после того как съездил на станцию Зима, а напечатал в 54-м году. Выпала карта, не выпала карта - а мы эту карту сами нарисовали, своими руками.

И вы думаете, что потом меня всюду всегда пускали? Да ничего подобного. Ну, например, у меня был запланирован вечер в Медисон-сквер-гарден. В Медисон-сквер-гарден никогда за всю историю этого гигантского стадиона - он ведь с наши «Лужники» - не выступал ни один поэт. Тот вечер поэзии так и остался единственным - 72-й год. И вдруг меня вызывает к себе Поликарпов (завотделом культуры ЦК КПСС. - Прим. ред.) и говорит: «Слушай, тут такие изменения, что тебе не надо туда ехать, в Америку». Я говорю: «А почему?» «А сколько ты в последнее время подписал писем в защиту всяких диссидентов? Вон список какой у тебя послужной! Ты все-таки думай, когда подписываешь, о себе!» Я говорю: «Почему я должен о себе думать, Дмитрий Алексеевич? Я ведь подписываю о других людях».

Евгений Евтушенко (вверху) с  товарищами по студенческой баскетбольной команде. 1948 год.
Евгений Евтушенко (вверху) с товарищами по студенческой баскетбольной команде. 1948 год.

Моя книжка выходила специально к этому времени. Я как раз только что приехал из Вьетнама. Я хотел честно рассказать в Америке о войне во Вьетнаме. Что было очень важно в тот момент. И вдруг мне объявляют, что я не лечу! Представляете, сколько людей работало, чтобы в Америке заполнить зал, подготовить выступление, - 15 тысяч билетов там было продано! Знаете что - я позвонил помощникам Брежнева.

Я сидел в Доме литераторов. Я водку не пью. Перестал пить в 19 лет. Я ее пил с 12 лет. Когда еще работал в войну на заводе, который выпускал гранаты. Холод, Сибирь. Выпить давали даже детям - чтобы не замерзали. И в 19 лет я водку пить перестал. Но все-таки тогда я заказал себе водки… Вообще, когда плохо совсем, этого нельзя делать. Я вот дожил до 80 лет и хочу сказать: пить можно только тогда, когда у вас хорошее настроение. Потому что выпивка увеличивает уже имеющееся у вас состояние: депрессии либо радости. Не побрезгуйте моим советом, что называется.

Вот я так сидел, заказав себе водки, и пил ее, и у меня текли слезы. Подходили люди, хорошие люди, официантки особенно, и видели, как я плакал... И вдруг!.. Вы знаете, где там у нас стоит в фойе ЦДЛ на стойке телефон? Бежит оттуда с вытаращенными глазами дежурная: «Женечка, вас Брежнев к телефону спрашивает!» Трясло ее просто! Я подошел. Там - Брежнев. Ну я и говорю все как есть. «Евгений Александрович, там что-то наши бюрократы недодумали, или не знаю, о чем они вообще думали. Мне уже доложили. Да. Успокойтесь, ради бога. Поезжайте вы в эту вашу Америку». И я на радостях еще ему вопросы задаю всякие. А я никогда не был с ним знаком - это в первый раз разговор. Я никогда не ходил к нему на прием или что-нибудь в таком роде. Я его видел только однажды на каком-то большом приеме, это было при Хрущеве - он был председателем президиума тогда. И он еще с шуточкой ко мне обратился: «А я вот сейчас пойду, Евгений Александрович, открывать бал со Снегурочкой. У нас же в Политбюро только я танцую вальс. Вот за это меня и держат. А ваши стихи «Любимая, спи» всегда читаю своим друзьям и знакомым».

Вот вам пожалуйста. Вот как все сложно. И как жалко, что такой в принципе незлой, добрый человек совершил все-таки такие вещи, как Афган, Чехословакия и т. д. Это ведь нельзя отменить - это история. И нельзя замалчивать. А то сейчас часто изображают Брежнева только с хорошей стороны. Да, в нем были и хорошие качества, согласен, но были и ошибки, которые не прощаются. Он был руководителем нашей страны - и позволил, чтобы происходили эти совершенно чудовищные диссидентские процессы, которые подорвали престиж нашей страны во всем мире.

«Я до сих пор не участвую в политических потасовках»

М. В.: - И вот в этих советских условиях как же смог молодой советский поэт Евгений Евтушенко опубликовать в Париже свою «Автобио­графию» - без спроса и без цензуры! - и остаться не диссидентом, невозвращенцем, антисоветчиком и «врагом народа»?

Е. Е.: - Очень просто. Я поехал сначала ни в какой не в Париж. Я поехал просто в Германию. Вот как раз в ФРГ я тогда и сделал это заявление о неизбежном объединении немцев, когда меня спросили о будущем Германии. (Это когда потом Вальтер Ульбрихт звонил Хрущеву жаловаться на меня.) А когда меня спросили, когда же произойдет это объединение, я сказал: прежде чем мой старший сын женится. И как я сказал - так все и получилось. Я сказал - в этом веке, и так произошло объединение в конце ХХ века.

Много лет спустя, уже на пенсии, Никита Сергеевич сам мне рассказывал про тот разговор с Ульбрихтом по телефону. Сколько я ему хлопот, оказывается, доставлял. Позвонил Вальтер, сказал, что я срываю германскую политику. Их главная идея - найдена альтернатива капитализму, и, конечно, политически и идеологически передовая ГДР в этой борьбе систем победит Западную Германию. А Хрущев сказал: «Товарищи, ну что я могу с ним сделать, с Евтушенко? Ну что мне, в Сибирь его послать? Так он оттуда родом и еще перезаразит всю Сибирь!» Вот так остроумно ответил. Тогда-то Хрущев меня и пригласил на празднование Нового года. После того как я выступил против него. Вот это очень важно! Потому что когда я выступил в защиту Эрнста Неизвестного и других художников, то оказался, в общем, единственным.

И тут произошло следующее. Очень важное для понимания того, что же случилось с моей «Автобиографией». Когда я сказал: Никита Серге­евич, пожалуйста, не надо, зачем вы талантливыми людьми расшвыриваетесь, - Хрущев стал кричать на Неизвестного. Помню, когда он кричал: «Забирайте ваш паспорт, убирайтесь вон из нашей страны!» - я сидел рядом с Эриком, между ним и Фурцевой, и Фурцева, прикрыв колени Неизвестного и свои краем скатерти, гладила его по коленке, успокаивая. «Ради бога, не нервничайте, ради бога, все пройдет, все пройдет!» - вот так она ему шептала, как будто снова стала фабричной работницей...

Я вообще мирный человек. Не люблю озлобленных драк. Мне это отвратительно с детства. Я никогда в них не участвовал. Ничего хорошего в этих драках, во взаимном озлоблении нет. Какая-то мстительность появляется в людях. И до сих пор я не участвую ни в каких таких политических потасовках. У меня есть мои взгляды - я их защищаю. Если людей других обижают - я их защищаю. Я за то, чтобы все имели право высказывать свою точку зрения. Но участвовать самому в таких озлобленных сварах, когда бог знает что говорят и с той, и с другой стороны, - я никогда этим не занимался и не буду заниматься. Я занятой человек. Мне много еще нужно написать.

Продолжение беседы Михаила Веллера с Евгением Евтушенко читайте в четверг в еженедельнике «КП».

Большие поэты, как Евгений Евтушенко, всегда считались в нашей стране почти мессиями - владетелями умов и сердец.
Большие поэты, как Евгений Евтушенко, всегда считались в нашей стране почти мессиями - владетелями умов и сердец.
Фото: ИТАР-ТАСС

ВОПРОС ДНЯ

Поэт в России больше, чем поэт?

Владимир ВИШНЕВСКИЙ, поэт:

- И пусть меня эстеты не спросили, своим примером всем им дам ответ: я подтверждаю, что поэт в России, как минимум, - не меньше, чем поэт!

Людмила ЩЕРБИНА, первый секретарь Союза журналистов Москвы:

- Конечно, больше! На Евтушенко, Вознесенском, Ахмадулиной воспиталось целое поколение, к которому и я принадлежу.

Захар ПРИЛЕПИН, писатель:

- Сам Евтушенко в России больше, чем поэт, во всех качествах, присущих человеку, как бы кто к нему ни относился.

Николай РАСТОРГУЕВ, певец, депутат Госудумы:

- Это не вопрос - это утверждение! Нам, может, повезло больше других, потому что тексты наших песен сочиняли замечательные современные поэты. Но «Любэ» исполняла и песни на стихи Николая Гумилева. Замечательные слова!

Александр ОВСЯННИКОВ, поэт, мыслитель:

- Слова льются из поэта, даже когда он молчит. Это сильнее, чем громко кричать и выказывать свои эмоции. Слово поэта сильнее бессилия говоруна среди толпы.

Андрей ПЕТРОВ, священник храма в честь Святителя Спиридона Тримифунтского:

- Поэты помазаны Богом. К сожалению, сегодня их поставили в такое положение, что их творчество остается в сердцах читателей, а их жизнь оставляет желать лучшего.

Анастасия МЕЛЬНИКОВА, актриса театра и кино:

- Безусловно, да. Россию без поэзии я и представить не могу.

Александр ПОКРОВСКИЙ, писатель:

- Уже нет, Россия изменилась. Интеллигенцию вытравили. Актуальна простая биологическая жизнь, а поэты особо не нужны.

Дмитрий РЕВЯКИН, поэт, музыкант, лидер группы «Калинов мост»:

- Да, больше. Но для немногих. Понимать поэзию - особый дар, как и писать стихи. А таких людей становится все меньше.

Кристина, слушательница радио «КП»:

- Это раньше люди заучивали наизусть Блока, Пастернака, Цветаеву, Ахматову, а сейчас поэзия не в моде.

Евгений АСТАФЬЕВ, читатель сайта KP.RU:

- Поэты - создатели и хранители великого русского языка, который и объединяет эту страну. Не будет живых поэтов - и язык умрет. 

 

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments